Выбрать страницу

##«Этот сияющий истукан имел золотую голову, серебряную грудь, медные бёдра, железные голени»

Девятнадцатый век стал воистину переломным для истории Российской империи.
Это был век науки, век образования — просвещённый век. Однако вместе с просвещением и наукой в Святую прежде Русь ворвался и ворох чуждых ей ранее идей. С наукой в Россию пришла и философия: и если первая дала нам Менделеева, Попова, Павлова, гениального хирурга святителя Луку,… то вторая породила мир идей, что вскоре вылилось в великую русскую литературу. Литература же, которая, по мнению некоторых исследователей, заменила русским философию, во многом повторила и ошибки своей западной кузины.

Серебряный век потому так и называют, что следовал он за Золотым веком, веком аристократическим, княжеским, царскосельским… Веком Пушкина, Достоевского, Лермонтова, Толстого. Людей, быть может, по западным меркам, и недостаточно просвещённых — вспомним знаменитое пушкинское «чему-нибудь и как-нибудь», — но, несомненно, цельных, людей «высокой пробы», которым их аристократизм и воспитание с избытком компенсировали недостаточную образованность, а наличие внутреннего стержня позволяло не становиться рабом своей музы и со временем менять к ней отношение и даже вовсе отвергать её.

![](/content/images/2018/03/davison-carvalho-steampunk-table-astrolabe-07-fhd.jpg)

Иным стало пришедшее за ними поколение разночинцев, «образованцев», заполнивших университеты после соответствующих реформ и декретов. Как и в Германии, в ряды интеллигенции влились люди прежде всего «низкого» происхождения (в социальном смысле), для которых таковое вновь приобретённое качество (своеобразный социальный и даже мировоззренческий лифт) явилось большим искушением.

Теперь, подобно своим кумирам из немцев, они могли уже не только сами рассуждать, но и чувствовали себя в силах поучать других: как и философы-идеалисты, они мнили себя **пророками** и законотворцами **нового миропорядка**, назначив себе самим быть чем-то вроде **ордена духовных людей**.

У них не было за плечами прошлого — достопамятных и уважаемых предков, создававших славу России, не было и простоты крепкого русского крестьянина или купца, уважительно постигавших новое ремесло и с восторгом смотревших в будущее. У них было лишь настоящее, лишь краткий миг, но уж в этот миг они возомнили себя равными пророкам и святым, и даже богам, воплотив в себе гегелевский, да в этом смысле и вполне библейский дух времени.

![](/content/images/2018/03/steampunk-010.jpg)

Замечательно высказался по поводу этого нового социального слоя один из постоянных авторов известно-го дореволюционного альманаха «Вехи» А. С. Изгоев:

> «Средний массовый интеллигент в России большею частью не любит своего дела и не знает его. Он плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник и проч. и проч. Его профессия представляет для него **нечто случайное**, побочное, не заслуживающее уважения. Если он увлечётся своей профессией, всецело отдастся ей — его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей, как настоящих революционеров, так и фразёрствующих бездельников».

Причину подобного явления надо искать, как уже было сказано выше, на университетских скамьях: вслед за немецкими романтиками учёные мужи считают университет **храмом науки**, а себя — **жрецами этого храма**. Появившаяся в то время так называемая **«чистая наука»** (термин, не исчезнувший и по сю пору) отбивала охоту и интерес к науке практической, о чём с большим сожалением пишет в своём дневнике государственный деятель граф Пётр Александрович Валуев:
![](/content/images/2018/03/90905-London-Natural-History-Museum.jpg)
> «Студенты получают из университетов дипломы, но образование получают из журналов и газет, из частных кружков, кафешантанов и конспиративных и полуконспиративных квартир, — пишет он. — Они никого не уважают, и, к сожалению, никого уважать не могут, начиная, к ещё большему сожалению, с семейств тех, у кого есть семейство».

> «Всё было предметом отрицания: религия, родина, семья… Это было роковым последствием сложных психологических причин, и прежде всего оно было подго товлено родным кровом, в котором проповедовалось открытое отрицание семьи…»

— продолжает эту мысль историк и коллекционер граф Шереметьев.

Не обошла эту тему и реакционная, с точки зрения коммунистов, а поэтому подлинно народная поэзия:
> На главный пункт направил разговор, Что, мол, **хаос везде**, раздор, тревога:
«Мальчишки — даже те вошли в задор, Учителям толкуют, что **нет Бога**,
**Отечество, религия — всё вздор!**
Что требуют от них уж слишком много,
И, с важностью взъерошивши вихры, Шипят: одно спасенье — топоры!
Пусть мальчики б одни, молокососы, —
Нет с барышнями справы!
Покидав музыку, и пяльцы, режут косы И, как-то вдруг свирепо одичав,
В лицо кричат нам: вы, мол, эскимосы, **У женщин всё украли! Прав нам, прав!**
Работы нам, разбойники, работы!..
Как будто мы-то трудимся с охоты!..»

![](/content/images/2018/03/vebinar-detskaya-agressiya.jpg)

(пишет в своём произведении «Княжна» Аполлон Николаевич Майков).

Совсем иные голоса раздаются из противоположного лагеря, лагеря тех, кого потом назовут символистами:

> **«Единственный свет в мире есть свет интеллигенции»**

— восклицает в своём программном произведении предтеча символистов Л. Захер-Мазох.

## «Се посылаю ангела моего … да приготовит путь»

> «**Вещее искусство** стремится к **освобождению от временных** психологий, партий и мод, к истокам естества и духа»

— развивает вышеизложенную идею основатель нового искусства М. А. Кузмин. Подлинным же апологетом «новых святых и пророков» явился вполне воцерковлённый, но, тем не менее, вслед за всеми ожидающий новой духовной реальности С. Н. Булгаков.

> «Искусство обладает высшей свободой **безгрешности** , находится по ту сторону добра и зла. Для него **нет греха** и порока, нет даже безобразия и уродства, ибо **всё**, на что падает луч красоты, в кристалле творчества **становится прозрачным и светоносным**»,

— начинает он свою проповедь нового мира.

> «Эпохи культурного расцвета находятся под приматом не этики, но эстетики, **артистизм** становится в них руководящим жизнеощущением»,

![](/content/images/2018/03/body_dark_feet_hands_legs_model_nude_shadow-1364244.jpg)

— указывает далее вроде бы православный автор.

> «Искусство есть ветхий завет Красоты, **царство грядущего Утешителя**, и, конечно, само оно исполнено прообразов грядущего. Но эпоха искусства естественно приближается к концу, когда в мир грядёт сама Красота. <...> И Дух Святой даст благодатию Своею утоление чаяния и исполнение обетования искусства, **теургия и софиургия соединятся** в едином акте **преображения твари**,

— вполне в духе Е. П. Блаватской продолжает Булгаков. —…

> Этим внутренним борением, этим алканием, без сомнения, создаётся тот особый тон символического искусства, что придаст ему романтическую тревожность, глубину и таинственность».

> «Молитвенно вдохновляемое искусство имеет наибольшие потенции стать той искрой, с которой загорится
**мировое пламя** и воссияет на земле первый луч **Фаворского света**»,

— заканчивает Сергей Николаевич свою «нагорную проповедь».

Впрочем, в подобного рода размышлениях он не одинок.

> «Положение русского благочестия в настоящее время чрезвычайно: для всего христианства наступает пора не только словом, в учении, но и делом показать, что в Церкви заключается не один лишь загробный идеал.
Настало время открыть **сокровенную** в христианстве **Правду** о Земле. Религиозное учение в государстве о светской власти, **общественное спасение во Христе** — вот о чём свидетельствовать теперь наступило время. Это должно совершиться во исполнение времён», дабы, по слову апостола, «всё небесное и земное соединить под главою Христа»,

— миссионерствует в революционно-философских кружках модный тогда среди интеллигенции религиозный профессор В. А. Тернавцев.

После столь восторженной похвалы неожиданной и многозначительной оговоркой звучат слова литературного критика и «немного» символиста Иннокентия Анненского:
![](/content/images/2018/03/22136146558b856496534c8474660837313d8737.jpg)

> «В первый раз, как пишет Роберт де Суза, поэтов назвал **декадентами** Поль Бурд в газете „Ле Темп“».
«Спустя несколько дней Жан Мореас отпарировал ему, говоря, что если уж так необходима этикетка, то справедливее всего назвать новых стихотворцев **символистами**».

## Если один говорит, то другой пусть изъясняет

`Что ж, у новой религии должны быть свои пророки, но каков собственно характер нового пророчества, каково его качество? `

Об этом вполне в религиозных терминах рассуждает О. Мандельштам:

> «Ныне происходит как бы явление **глоссолалии**. В священном исступлении поэты говорят на языке всех времён, всех культур. Нет ничего невозможного. Как комната умирающего открыта для всех, так дверь старого мира настежь распахнута перед толпой. Внезапно всё стало достоянием общим. Идите и берите. Всё доступно: все ла-биринты, все тайники, все заповедные ходы <...> В глоссолалии самое поразительное, что **говорящий не знает** языка, на котором говорит. Он говорит на совершенно неизвестном языке. И всем, и ему кажется, что он говорит по-гречески или по-халдейски. Нечто **совершенно обратное эрудиции**».

Более понятно о младенческом бормотании «пророков» пишет его современник, критик и друг А. А. Блока С. К. Маковский. Он с удивлением отмечает **неряшливость, нестройность и даже логическую противоречивость** текстов «новой поэзии», выдаваемую авторами за некую особую технику.

![](/content/images/2018/03/Cx3FIxiXcAAxgk9.jpg)

Если с осторожностью интерпретировать упрёки Маковского, можно увидеть в поэзии символистов размытые, нечёткие границы психики импрессионистов, фрагментарное сознание кубистов, бредовые откровения абстракционистов и, как результат, в итоге «чёрный квадрат» Малевича.

## «Се заповедь новую даём вам»: да не любите друг друга…

Начинаясь в религиозном контексте и заявив себя, по мысли Д. С. Мережковского, как **религия «Третьего Завета»**, новая поэтическая философия совершенно логично стремится превзойти, а затем и объявить недействительной духовность Завета второго.

Изначально поименовав себя мистиками-визионерами, они подвергают критике своих второзаветных соперников — православных монахов. Под видом симпатизантов проникают они, интеллектуально разумеется, внутрь православной духовности, чтобы потом сказать: мол, «как же, плавали — знаем»…

> Я к монастырскому житью
Имею тайное пристрастье…
Не здесь ли бурную ладью
Ждёт успокоенное счастье
В полночь — служенье в алтаре,
Напевы медленно-тоскливые..
Бредут, как тени на заре,
По кельям братья молчаливые
А утром — звонкую бадью
Спускаю я в колодец каменный,
И рясу чёрную мою
Ласкает первый отсвет пламенный.
Весь день работаю без дум,
С однообразной неизменностью,
И убиваю гордый ум
Тупой и ласковой смиренностью.
Я на молитву становлюсь
В часы вечерние, обычные,
И говорю, когда молюсь,
Слова чужие и привычные.
Так жизнь проходит и пройдёт,
Благим сияньем озарённая,
И ничего уже не ждёт
Моя душа невозмущённая.
Неразлучима смена дней,
Живу без мысли и без боли я,
Без упований и скорбей,
В одной блаженности — безволия.

Таким вот, безвольным и бессмысленным, видится монашество Зинаиде Гиппиус.

Критикует монашество в речи на смерть Ф. М. Достоевского и дважды порывавшийся принять его Владимир Соловьёв. Вместо «ветхого молчаливого подвижничества» он предлагает новое — деятельное и одновременно духовное — монашество в миру, примером которого и видит Фёдора Михайловича.

Это **новое духовное монашество** не лишено, однако, и аскетизма — впрочем, довольно специфического — соединённого с семейной жизнью.

![](/content/images/2018/03/-4FDED43F37E9CD1B805EE02C845DD825B381562320664ECC28-pimgpsh_fullsize_distr.jpg)

> «Я не ощущал чувственность, пока был мужем Аси; но когда я стал аскетом вопреки убеждению <...> образ женщины как таковой стал преследовать моё воображение <...>; чтобы не „пасть“ и победить чувственность, я должен был её **убивать усиленными упражнениями**, но они производили лишь временную анестезию чувственности; **плоть я бичевал**; она **корчилась** под бичом, но **не смирялась**»,

— приоткрывает нам грань «семейного иночества» поэт-символист Андрей Белый.

Своеобразным аскетом был и Владимир Соловьёв: рыцарь-монах — так называет его Александр Блок.

Пока одни из символистов смиряли плоть, избегая низменной страсти к собственным супругам, другие их коллеги тоже бежали от семейной жизни, но в другую сторону: наркотики, чревоугодие и чувственность стали визитной карточкой некоторых символистских кружков.

> И что скрывать, друзья-собратья:
Мы помогали с женщин платья
Самцам разнузданным срывать,
В стихах внебрачную кровать
С восторгом блудным водружали
И славословили грехи, —
Чего ж дивиться, что стихи —
Для почитателей скрижали, —
Взяв целомудрия редут,
К фокстротным далям нас ведут?

Так, ностальгически, воспевает бурную молодость из своего эмигрантского затвора Игорь-Северянин.

Вдвойне удивительно, что эти оба вида «подвижничества» неожиданно заканчивались образом некой **непонятной женской сущности** — **Софии** у Соловьёва, или **Прекрасной Дамы** (в том либо ином её обличии) у других символистов, — дамы непознаваемой и желанной, ради которой рыцарь-монах Иннокентий Анненский готов был, по его же признанию, на подвиги и дальние походы:

> Над высью пламенной Синая
Любить туман Её лучей,
Молиться Ей, Её не зная,
Тем безнадёжно-горячей.
Но из лазури фимиама,
Из линий праздного венца,
Бежать… презрев гордыню храма
И славословие жреца.
Чтоб в океане мутных далей,
В безумном чаянье святынь
Искать следов Её сандалий
Между заносами пустынь.

Кто же была эта Прекрасная Дама? По некотором размышлении, нет сомнений, — **хлыстовская «богородица»**, то есть, с одной стороны, и **женщина**, зачастую весьма красивая и по-своему достаточно для избранных доступная, а с другой стороны, некая **воплощённая богиня**, потусторонняя сущность.

![](/content/images/2018/03/58ca743288d56.jpg)

С такими подлинными, а не книжными хлыстовскими «богородицами» нередко встречался, например, А. Блок и даже пытался ввести одну из них в богемное общество. Несомненно, черпать вдохновение из этого источника могли и другие символисты.

## «И взойдя на гору, преобразился перед ними»

Не достигнув булгаковского (см. выше) преображения средствами визионерства и поэзии, «духовные люди» — символисты — устремляются вослед революционерам, провидя теперь в них, а значит и в себе самих, павловского «**нового человека**»:

> «Такой человек — безумец, маниак, одержимый; весь его „состав — телесный и духовный“ совершенно иной, чем у других людей…»

— с восторгом пишет о революционерах А. Блок.

«Новое „**революционер**“ и булгаковское „**человек-артист**“ лишь заменяют здесь вышедшие уже из моды слова „**сверх-человек**“ и „**богочеловек**“», — справедливо замечает З. Минц.

Совершая ту же ошибку, что и немецкие романтики, «артисты», ещё не успев переделать себя, стремятся облагодетельствовать всё человечество, приступая к этому с подлинно религиозным фанатизмом:

> «Что же задумано? Переделать всё. Устроить так, чтобы всё стало новым; чтобы лживая, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, весёлой и прекрасной жизнью».

> «„Впереди — Исус Христос“ — что это? Через всё, через **углубление революции** до революции жизни, сознания, плоти и кости, до изменения наших чувств, наших мыслей, до **изменения нас в любви и братстве**…»,

— в том же ключе рассуждает Андрей Белый в своей речи на смерть Александра Блока.

Новый «преображённый» человек — экстрасенс и провидец, человек эры Водолея, как бы назвали его сейчас, — о нём грезит и его призывает из духовных сфер Николай Гумилёв:

![](/content/images/2018/03/maxresdefault—1-.jpg)

> Так, век за веком — скоро ли, Господь?
— Под скальпелем природы и искусства,
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган **для шестого чувства**.

> «Выпустить **улучшенное издание человека** — это и есть дальнейшая задача коммунизма»,

— по-революционному, без сантиментов, подведёт вскоре итог всем интеллигентским размышлениям Лев Троцкий.

## «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут»

Облагодетельствованный народ, однако, не спешил преображаться. Когда-то он (народ) с удовольствием побивал, не без причины принимая за шпионов и провокаторов, людей, присвоивших себе название «народников», или «народовольцев».

Символистов уже не били, к их увлекательному лепету даже ради интереса прислушивались, но вот чтоб понять — нет.

> «Сашино чтение было в такой неожиданной обстановке лакированных ботинок, белых гвоздик и страшных личин светского разврата. <...> Мы, простые люди, чающие воскрешения, жались друг к другу в тоске. <...> Саша прорезал этот заражённый воздух своими стихами о Кресте, о радости страдания»,

— с толикой обиды описывает свои впечатления мать А. Блока.

Ну что ж, они ведь, как известно, — **орден новых «духовных людей»**, а народ — всегда невежда в законе. «Поэт-духовидец» — явление исключительное, а потому и непонятное толпе.

На этот счёт Зигмунд Фрейд приоткрывает будущим «инженерам человеческих душ» тайну инженерии социальной:

> «С самого начала существовало две психологии; одна — психология массовых индивидов, другая — психология отца, вожака, вождя».

Символистам, с их претензией возвышаться над толпой, с лёгкостью удаётся разглядеть «печать собственного апостольства», а иногда даже — в самих себе — и образ «Спасителя»:

> Рассудит всё — Огонь!
Нам сердце лгать не может.
Вождь верный нас ведёт в вечерний Эммаус:
Пришлец на берегу костер ловцам разложит,
— Они воскликнут: Иисус!

— напишет Вячеслав Иванов, посвящая этот призыв Мережковскому.

В революционерах, коммунистах, поэты-духовидцы также явно чувствуют родственную душу, словно **торопясь** вместе с ними **вскочить на подножку** стремительно несущегося **поезда истории**.

![](/content/images/2018/03/black-the-fall-poster.jpg)

> Есть в Ленине керженский дух,
Игуменский окрик в декретах,
Как будто истока разрух
Он ищет в «Поморских ответах»

— возносит осанну новому вождю Николай Клюев.

> «Революция подобна **исповеди, радению, пророчеству**. Тотально вовлекая человека, она сливает в экстатическом порыве сознание с бессознательным <...> одно из благодеяний революции заключается в том, что она пробуждает к жизни всего человека <...> и открывает те **пропасти сознания**, которые были крепко закрыты»,

— пишет Александр Блок в своей «Исповеди язычника».

## «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя»

Так кто же должен был явиться из закрытой ранее пропасти сознания? Ответом может отчасти послужить одно гениальное стихотворение Владимира Соловьёва «Песня офитов».

Написанное хотя и много ранее, и по другому поводу, оно символически идеально приоткрывает нам тайну союза «алой розы коммунизма» и «белой розы поэзии», а также самого древнейшего «автора» этого союза.

Приведём стихотворение полностью.

> Белую лилию с розой,
С алою розою мы сочетаем.
Тайной пророческой грёзой
Вечную истину мы обретаем.
Вещее слово скажите!
Жемчуг свой в чашу бросайте скорее!
Нашу голубку свяжите
Новыми кольцами **древнего змея**.
Вольному сердцу не больно…
Ей ли бояться огня Прометея?
**Чистой голубке привольно
В пламенных кольцах могучего змея.**
Пойте про ярые грозы,
В ярой грозе мы покой обретаем…
Белую лилию с розой
С алою розою мы сочетаем.

Что-то подобное этим соловьёвским «пламенным кольцам» вдруг в определённый момент с ужасом разглядел в своей Прекрасной Даме и Александр Блок:
![](/content/images/2018/03/maxresdefault—2-.jpg)

> Есть в напевах твоих сокровенных Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных, Поругание счастия есть.
И такая влекущая сила,
Что готов я твердить за молвой,
**Будто ангелов ты низводила,
Соблазняя своей красотой**…

Зинаида Гиппиус, поэтесса и писательница, которая считается идеологом русского символизма, также с интересом беседует со своим, вполне узнаваемым «учителем»:

> И сердце снова жаждет
Таинственных утех…
Зачем оно так страждет,
Зачем так любит грех?
О, **мудрый Соблазнитель,
Злой Дух**, ужели ты
— Непонятый Учитель
Великой красоты?

Маски сняты, чего ж теперь таиться? Древему духу можно даже уже не стараться казаться чем-то прекрасным и таинственным:
![](/content/images/2018/03/00000280-1.jpg)

> Разбитое солнце… Здравствует тьма!
И чёрные боги Их любимца — свинья!

— описывает свои впечатления Алексей Кручёных, бесстрашный кубофутурист.

Совершенно не скрываясь, в своём подлинном обличии «великий учитель» (принятое у немецких романтиков название духа-соблазнителя) является многим из «новых» людей.

Видел его, например, Владимир Соловьёв
Михаил Сергеевич Соловьёв, брат философа, после смерти Владимира Сергеевича вскрыл пакеты, посылавшиеся тем на хранение, и обнаружил в них записи о том, как, подобно Иисусу Христу, умиравший философ искушался диаволом… Эти откровенные записи ужаснули религиозного Михаила Соловьёва, в них рассказывалось о ежедневных «возмутительных» *беседах брата с чёртом*, внешность которого тоже описывалась в подробностях.

![](/content/images/2018/03/Dogs_Fear_Loneliness_515358_1280x853.jpg)

Вследствие компрометирующего содержания этих записей, на семейном совете решено было сжечь их и никому не говорить ни слова.

Видел Вл. Соловьёв и его слуг — духов злобы поднебесной, и не раз:

> …Видел я в морском тумане
Всю игру **враждебных чар**;
Мне на деле, не в обмане
Гибель нёс **зловещий пар**.
Въявь слагались и вставали
**Сонмы адские** духов,
И пронзительно звучали
Сочетанья **злобных слов**…

К заклинанию духов, пусть и языческому, прибегает вдруг ранее отрицавший религию Михаил Кузмин:

> О-о-о!!!
Богов нет!
Богинь нет!
(Камнем эхо — «нет!»)
Кто-нибудь, кто-нибудь!
Небо, море,
хлыньте, прикройте!..
…верю:
спустится витязь
таинственный,
он же меня спасёт.
Молюсь тебе, неведомый,
зову тебя, незнаемый,
спаси меня, трисолнечный,
моря белого белый конник!!!
Аллилуйя, аллилуйя,
помилуй мя.

![](/content/images/2018/03/72377044.jpg)

…Постепенно разочаровывается в своих идеях и Александр Блок. В одном из последних произведений «О назначении поэта» он уже не так уверен в преображающей силе искусства и общественного катаклизма.

> «Мы утешаемся мыслью, что новая порода лучше старой; но ветер гасит эту маленькую свечку, которой мы стараемся осветить ми-ровую ночь <...> Мы знаем одно: что порода, идущая на смену другой, нова; та, которую она сменяет, стара»,

— более с надеждой, чем с верой заканчивает он.

Надежда пока ещё заставляет Блока оставаться на переднем крае духовной борьбы за «новый мир» — например, принимать участие в работе Чрезвычайной комиссии, но тут и ему вдруг открывается картина, созвучная процитированным выше «морским переживаниям» Владимира Соловьёва.

> «Желтобурые клубы, за которыми — **тление и горение** <...> стелются в миллионах душ,— **пламя вражды**, дикости, татарщины, **злобы, унижения**, забитости, недоверия, мести — то там, то здесь вспыхивает; русский большевизм гуляет, а дождя нет, и **Бог не посылает его**!»

![](/content/images/2018/03/1280×720-posterframeonlybrave.jpg)

— неожиданно упрекает он Божественный промысл.

## Порвалась связь времён

Князь Пётр Андреевич Вяземский сочинил в 1853 году большое стихотворение, строфы которого, хотя поэт и не искал славы провидца, прозвучали особенно актуально на исходе того века:

> …В этой гонке, в этой скачке —
Всё вперед, и всё спеша
— Мысль кружится, ум в горячке,
Задыхается душа.
…Силой дерзкой и крамольной
Человек вооружён;
Ненасытной, своевольной
Страстью вечно он разжён.
Бой стихий, противоречий,
Разногласье спорных сил
— Всё попрал ум человечий
И расчёту подчинил.
Так, ворочая вселенной
Из страстей и из затей,
Забывается надменно
Властелин немногих дней.
Но безделка ль подвернётся,
Но хоть на волос один
С колеи своей собьётся
Наш могучий исполин,
— Весь расчёт, вся мудрость века —
Нуль да нуль, всё тот же нуль,
И ничтожность человека
В прах летит с своих ходуль.
И от гордых снов науки
Пробуждённый, как ни жаль,
Он, безногий иль безрукий,
Поплетётся в госпиталь.

Ещё более точным пророческим приговором России рубежа столетий прозвучали слова Ни колая Фёдоровича Щербины, отнюдь не провидца, русского поэта XIX века. В стихотворении «Совре менное ожидание» пишет он с афористической краткостью:

> Всё ждёшь каких-нибудь историй,
Трепещешь за свою судьбу,
— Ведь **из принципов и теорий
Россию выпустят в трубу**.

![](/content/images/2018/03/methode-2Ftimes-2Fprod-2Fweb-2Fbin-2Fb5d5d148-46e9-11e7-a901-fbc155c10c07.jpg)

Многие из «серебряных людей» — поэтов-символистов — погибли, разрушенные своим чёртом, однако идеи их не остались бесплодными. Совсем иные люди, не такие изнеженные, не такие образованные, и вовсе не духовные, люди с железной душой, с практичной обыденностью подхватили эти идеи и стали своей твёрдой рукой выписывать историю нашей родины дальше. Но это была уже не поэзия, а скорее, проза — **железная проза сурового нового времени**. Он всё-таки явился, этот новый век, однако совсем не таким, каким он представлялся русской интеллигенции.

[(C)Источник](https://www.academia.edu/23605881/%D0%A1%D0%BE%D1%8E%D0%B7_%D0%B0%D0%BB%D0%BE%D0%B9_%D0%B8_%D0%B1%D0%B5%D0%BB%D0%BE%D0%B9_%D1%80%D0%BE%D0%B7%D1%8B_%D0%94%D0%B0%D0%BC%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%BD_4_29_2014)